Хамелеон

Через базарную площадь идёт полицейский надзиратель Очумелов в новой шинели и с узелком в руке. Следом шагает рыжий городовой с решетом, доверху наполненным конфискованным крыжовником. Вокруг тишина… На площади ни души…

Открытые двери лавок и кабаков уныло смотрят на свет божий, словно голодные пасти; возле них нет даже нищих.

— Так ты ещё и кусаешься, проклятая? — вдруг слышит Очумелов. — Ребята, не отпускайте её! Кусаться нынче не позволено! Держи! А… а!

Слышится собачий визг. Очумелов смотрит в ту сторону и видит, как из дровяного склада купца Пичугина, прыгая на трёх ногах и оглядываясь, выбегает собака. За ней гонится человек в накрахмаленной ситцевой рубахе и расстёгнутой жилетке.

Он бежит за ней, подаётся всем телом вперёд, падает на землю и хватает собаку за задние лапы. Снова слышатся собачий визг и крик: «Не отпускай!» Из лавок высовываются сонные лица, и вскоре возле дровяного склада, словно из-под земли, вырастает толпа.

— Кажется, беспорядок, ваше благородие!.. — говорит городовой.

Очумелов поворачивается налево и направляется к толпе. У самых ворот склада, как он видит, стоит уже упомянутый человек в расстёгнутой жилетке и, подняв правую руку, показывает всем окровавленный палец. На его полупьяном лице словно написано: «Ну, я ещё доберусь до тебя, негодница!»

Да и сам палец выглядит как знак победы. В этом человеке Очумелов узнаёт золотых дел мастера Хрюкина. В центре толпы, расставив передние лапы и дрожа всем телом, сидит на земле виновник скандала — белый щенок борзой с острой мордой и жёлтым пятном на спине.

В его слезящихся глазах — тоска и ужас.

— Что здесь происходит? — спрашивает Очумелов, протискиваясь в толпу. — Почему вы тут собрались? А ты зачем палец поднял?.. Кто кричал?

— Иду я, ваше благородие, никого не трогаю… — начинает Хрюкин, кашляя в кулак. — Разговариваю насчёт дров с Митрием Митричем, и вдруг эта подлая тварь ни с того ни с сего хватает меня за палец… Вы уж извините, я человек рабочий… Работа у меня тонкая. Пусть мне заплатят, ведь я этим пальцем, может быть, неделю пошевелить не смогу… Нет такого закона, ваше благородие, чтобы от животных терпеть… Если каждый кусаться будет, тогда и жить на свете незачем…

— Гм!.. Хорошо… — строго говорит Очумелов, кашляя и шевеля бровями. — Хорошо… Чья собака? Я этого так не оставлю. Я вам покажу, как распускать собак! Пора уже обратить внимание на господ, которые не желают подчиняться постановлениям! Вот оштрафуют этого мерзавца, тогда он узнает, что такое собака и прочая бродячая скотина! Я ему покажу!.. Елдырин, — обращается надзиратель к городовому, — выясни, чья это собака, и составляй протокол! А собаку надо уничтожить. Немедленно! Она наверняка бешеная… Чья это собака, я спрашиваю?

— Кажется, генерала Жигалова! — кричит кто-то из толпы.

— Генерала Жигалова? Гм!.. Сними-ка, Елдырин, с меня пальто… Ужасно жарко! Наверное, перед дождём… Одного только не понимаю: как она могла тебя укусить? — обращается Очумелов к Хрюкину. — Разве она дотянется до твоего пальца? Она маленькая, а ты вон какой здоровяк! Ты, должно быть, расковырял палец гвоздиком, а потом решил на этом заработать. Ты ведь… всем известный тип! Знаю я вас, чертей!

— Он, ваше благородие, ради смеха ткнул ей сигаретой в морду, а она возьми да и цапни… Вздорный человек, ваше благородие!

— Врёшь, кривой! Не видел, так зачем врать? Его благородие — умный господин и понимает, кто врёт, а кто говорит по совести, как перед Богом… А если я вру, пусть мировой судья рассудит. У него в законе написано… Теперь все равны… У меня у самого брат в жандармах… если хотите знать…

— Не рассуждать!

— Нет, это не генеральская… — глубокомысленно замечает городовой. — У генерала таких нет. У него всё больше легавые…

— Ты это точно знаешь?

— Точно, ваше благородие…

— Я и сам знаю. У генерала собаки дорогие, породистые, а эта — чёрт знает что! Ни шерсти, ни вида… одно убожество… И такую собаку держать?! Где же ваш разум? Попадись такая собака в Петербурге или Москве, знаете, что было бы? Там не стали бы смотреть на закон, а сразу — конец ей! Ты, Хрюкин, пострадал, так этого дела не оставляй… Надо проучить! Пора…

— А может, всё-таки генеральская… — думает вслух городовой. — На морде у неё не написано… Недавно я видел такую у него во дворе.

— Конечно, генеральская! — раздаётся голос из толпы.

— Гм!.. Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто… Ветер подул… Озноб берёт… Отведёшь её к генералу и там спросишь. Скажешь, что я нашёл и прислал… И скажи, чтобы её не выпускали на улицу… Она, может быть, дорогая, а если всякая свинья будет тыкать ей в нос сигаретой, недолго и испортить. Собака — нежное животное… А ты, болван, опусти руку! Нечего выставлять свой дурацкий палец! Сам виноват!..

— Вон повар генерала идёт, его и спросим… Эй, Прохор! Подойди-ка сюда, дорогой! Посмотри на собаку… Ваша?

— Что выдумали! Таких у нас никогда не бывало!

— Тут и спрашивать больше нечего, — говорит Очумелов. — Она бродячая! Незачем долго разговаривать… Раз я сказал, что бродячая, значит, бродячая… Уничтожить, и всё.

— Это не наша, — продолжает Прохор. — Она брата генерала, который недавно приехал. Наш генерал борзыми не интересуется. А его брат любит…

— Неужели их брат приехал? Владимир Иваныч? — спрашивает Очумелов, и всё его лицо расплывается в умилённой улыбке. — Господи, надо же! А я и не знал! В гости приехал?

— В гости…

— Господи, надо же… Соскучился по брату… А я ведь и не знал! Так это его собачка? Очень рад… Забери её… Неплохая собачонка… Шустрая такая… Цапнула этого за палец! Ха-ха-ха… Ну, чего дрожишь? Р-р-р… Р-р… Сердится, негодница… щеночек этакий…

Прохор подзывает собаку и уходит с ней от дровяного склада… Толпа хохочет над Хрюкиным.

— Я ещё до тебя доберусь! — грозит ему Очумелов и, запахивая шинель, продолжает путь по базарной площади.