Устрицы

Мне не нужно сильно напрягать память, чтобы во всех подробностях вспомнить дождливые осенние сумерки, когда я стоял с отцом на одной из многолюдных московских улиц и чувствовал, как мной постепенно овладевает странная болезнь.

Ничего не болит, но ноги подкашиваются, слова застревают в горле, голова бессильно склоняется набок… Кажется, я вот-вот упаду и потеряю сознание.

Попади я в эти минуты в больницу, врачи должны были бы написать на моей табличке: Fames — болезнь, которой нет в медицинских учебниках.

Рядом со мной на тротуаре стоит мой родной отец в поношенном летнем пальто и вязаной шапочке, из которой торчит белый кусочек ваты. На ногах у него большие тяжёлые калоши. Тщеславный человек, он боится, что люди увидят калоши на босых ногах, и натянул на голени старые голенища.

Этот бедный, простоватый чудак, которого я люблю тем сильнее, чем более рваным и грязным становится его когда-то щегольское летнее пальто, пять месяцев назад приехал в столицу искать конторскую работу. Все эти месяцы он бродил по городу, просил дать ему дело и лишь сегодня решился выйти на улицу просить милостыню…

Напротив нас стоит большой трёхэтажный дом с синей вывеской: «Трактир». Моя голова слабо откинута назад и набок, и я невольно смотрю вверх, на освещённые окна. В них мелькают человеческие фигуры. Видны край механического оркестра, две цветные картины, висячие лампы…

Вглядываясь в одно из окон, я замечаю белое пятно. Оно неподвижно и своими прямыми очертаниями резко выделяется на общем тёмно-коричневом фоне. Я напрягаю зрение и узнаю в нём белую настенную вывеску. На ней что-то написано, но что именно — не разобрать…

Полчаса я не отрываю глаз от вывески. Белизна притягивает мой взгляд и словно гипнотизирует мозг. Я пытаюсь прочитать надпись, но тщетно.

Наконец странная болезнь полностью овладевает мной.

Шум экипажей начинает казаться громом, в уличной вони я различаю тысячи запахов, а трактирные лампы и уличные фонари кажутся глазам ослепительными молниями. Все пять чувств напряжены до предела и воспринимают больше обычного. Я начинаю видеть то, чего прежде не замечал.

— Устрицы… — разбираю я на вывеске.

Странное слово! Я прожил на свете ровно восемь лет и три месяца, но ни разу его не слышал. Что оно означает? Может быть, это фамилия хозяина трактира? Но вывески с фамилиями вешают на двери, а не на стены!

— Папа, что такое устрицы? — хриплым голосом спрашиваю я, пытаясь повернуть лицо к отцу.

Отец не слышит. Он всматривается в движение толпы и провожает глазами каждого прохожего… По его взгляду я вижу, что он хочет что-то сказать людям, но роковое слово тяжёлой гирей висит на дрожащих губах и никак не может сорваться.

Он даже шагнул за одним прохожим и тронул его за рукав, но, когда тот обернулся, сказал: «Простите», смутился и попятился.

— Папа, что такое устрицы? — повторяю я.

— Это такое животное… Живёт в море…

Я мгновенно представляю себе это неизвестное морское животное. Наверное, оно представляет собой нечто среднее между рыбой и раком.

Раз оно морское, то из него, конечно, готовят очень вкусную горячую уху с душистым перцем и лавровым листом, кисленькую солянку с хрящиками, раковый соус, холодное блюдо с хреном…

Я живо представляю, как это животное приносят с рынка, быстро чистят и быстро кладут в горшок… быстро, быстро, ведь всем хочется есть… ужасно хочется! Из кухни доносится запах жареной рыбы и ракового супа.

Я чувствую, как этот запах щекочет нёбо и ноздри, как постепенно овладевает всем телом… Трактир, отец, белая вывеска, мои рукава — всё пахнет им, пахнет так сильно, что я начинаю жевать.

Я жую и глотаю, словно во рту у меня и вправду лежит кусок морского животного…

Ноги подгибаются от наслаждения, и, чтобы не упасть, я хватаю отца за рукав и прижимаюсь к его мокрому летнему пальто. Отец дрожит и ёжится. Ему холодно…

— Папа, устрицы постные или скоромные? — спрашиваю я.

— Их едят живыми… — говорит отец. — Они сидят в раковинах, как черепахи, только раковина… из двух половинок.

Вкусный запах мгновенно перестаёт щекотать моё тело, и иллюзия исчезает… Теперь я всё понимаю!

— Какая гадость, — шепчу я, — какая гадость!

Так вот что такое устрицы! Я представляю животное, похожее на лягушку. Лягушка сидит в раковине, смотрит оттуда большими блестящими глазами и шевелит отвратительными челюстями.

Я представляю, как это животное в раковине, с клешнями, блестящими глазами и скользкой кожей приносят с рынка… Все дети прячутся, а кухарка, брезгливо морщась, берёт животное за клешню, кладёт на тарелку и несёт в столовую. Взрослые берут его и едят…

едят живьём, вместе с глазами, зубами и лапками! А оно пищит и пытается укусить за губу…

Я морщусь, но… почему же мои зубы начинают жевать? Животное мерзкое, отвратительное, страшное, но я ем его, ем жадно, боясь распознать вкус и запах. Одно животное съедено, а я уже вижу блестящие глаза второго, третьего… Я ем и их…

Наконец я ем салфетку, тарелку, отцовские калоши, белую вывеску… Ем всё, что попадается на глаза, потому что чувствую: только еда избавит меня от болезни. Устрицы страшно смотрят и кажутся отвратительными, я дрожу при мысли о них, но хочу есть! Есть!

— Дайте устриц! Дайте мне устриц! — вырывается крик из моей груди, и я протягиваю руки вперёд.

— Помогите, господа! — слышу я в это время глухой, сдавленный голос отца. — Мне стыдно просить, но — боже мой! — сил больше нет!

— Дайте устриц! — кричу я, дёргая отца за полы пальто.

— Неужели ты ешь устриц? Такой маленький! — слышу я рядом чей-то смех.

Перед нами стоят два господина в цилиндрах и, смеясь, смотрят мне в лицо.

— Ты, малыш, ешь устриц? Правда? Как интересно! И как же ты их ешь?

Помню, чья-то сильная рука тащит меня в освещённый трактир. Через минуту вокруг собирается толпа и с любопытством и смехом смотрит на меня. Я сижу за столом и ем что-то скользкое, солёное, пахнущее сыростью и плесенью.

Я жадно ем, не жуя, не глядя и не спрашивая, что именно. Мне кажется, что, если открою глаза, непременно увижу блестящие глаза, клешни и острые зубы…

Вдруг я начинаю жевать что-то твёрдое. Раздаётся хруст.

— Ха-ха! Он ест раковины! — смеётся толпа. — Дурачок, разве их можно есть?

Потом я помню страшную жажду. Я лежу в постели и не могу уснуть из-за изжоги и странного вкуса в горячем рту. Отец ходит из угла в угол и размахивает руками.

— Я, кажется, простудился, — бормочет он. — Что-то чувствую в голове… Словно там кто-то сидит… А может быть, это потому, что я не… того… сегодня не ел… Право, я какой-то странный, глупый… Видел ведь, что эти господа заплатили за устриц десять рублей. Почему было не подойти и не попросить у них несколько рублей… взаймы? Наверняка дали бы.

К утру я засыпаю, и мне снится лягушка с клешнями, которая сидит в раковине и вращает глазами. В полдень я просыпаюсь от жажды и ищу глазами отца: он всё ещё ходит по комнате и размахивает руками…