I

Стояла тёмная осенняя ночь. Старый банкир ходил по кабинету из угла в угол и вспоминал, как пятнадцать лет назад осенью устраивал вечер. На нём было много умных людей и велись интересные разговоры. В числе прочего говорили о смертной казни.

Большинство гостей, среди которых было немало учёных и журналистов, относились к смертной казни отрицательно. Они считали этот вид наказания устаревшим, неподходящим для христианских государств и безнравственным. По мнению некоторых, смертную казнь повсюду следовало заменить пожизненным заключением.

— Я с вами не согласен, — сказал хозяин-банкир. — Я не испытал ни смертной казни, ни пожизненного заключения, но, если рассуждать отвлечённо, смертная казнь, по-моему, нравственнее и гуманнее заключения. Казнь убивает сразу, а пожизненное заключение — медленно. Какой палач человечнее: тот, кто убивает вас за несколько минут, или тот, кто годами вытягивает из вас жизнь?

— И то и другое одинаково безнравственно, — заметил кто-то из гостей, — потому что цель у них одна: отнять жизнь. Государство — не Бог. Оно не имеет права отнимать то, чего не сможет вернуть, даже если захочет.

Среди гостей был молодой юрист лет двадцати пяти. Когда его спросили, что он думает, он ответил:

— И смертная казнь, и пожизненное заключение одинаково безнравственны, но, если бы мне предложили выбирать между ними, я, конечно, выбрал бы второе. Лучше жить хоть как-нибудь, чем не жить совсем.

Разгорелся оживлённый спор. Банкир, который тогда был моложе и вспыльчивее, вдруг вышел из себя, ударил кулаком по столу и крикнул молодому юристу:

— Неправда! Держу пари на два миллиона, что вы не просидите в заточении и пяти лет.

— Если вы говорите серьёзно, — ответил юрист, — то держу пари, что просижу не пять, а пятнадцать лет.

— Пятнадцать? Идёт! — крикнул банкир. — Господа, я ставлю два миллиона!

— Согласен! Вы ставите миллионы, а я — свою свободу! — сказал юрист.

Так и состоялось это дикое, бессмысленное пари! Банкир, который тогда не знал счёта своим миллионам, избалованный и легкомысленный, был от пари в восторге. За ужином он шутил над юристом и говорил:

— Одумайтесь, молодой человек, пока не поздно. Для меня два миллиона — пустяк, а вы рискуете потерять три-четыре лучших года жизни. Я говорю три-четыре, потому что дольше вы не выдержите. Не забывайте также, несчастный, что добровольное заточение гораздо тяжелее принудительного. Мысль о том, что в любую минуту вы вправе выйти на свободу, отравит вам всю жизнь в заточении. Мне вас жаль!

И теперь банкир, шагая из угла в угол, вспоминал всё это и спрашивал себя:

— Зачем было нужно это пари? Какая польза от того, что юрист потерял пятнадцать лет жизни, а я выброшу два миллиона? Разве это докажет людям, что смертная казнь хуже или лучше пожизненного заключения? Нет и ещё раз нет. Чепуха и бессмыслица. С моей стороны это была прихоть сытого человека, а со стороны юриста — обыкновенная жадность к деньгам…

Затем он вспоминал, что произошло после того вечера. Было решено, что юрист будет отбывать заключение под строжайшим надзором в одном из флигелей, стоявших в саду банкира.

Условились, что в течение пятнадцати лет он не будет иметь права переступать порог флигеля, видеть людей, слышать человеческие голоса, получать письма и газеты. Ему разрешалось держать музыкальный инструмент, читать книги, писать письма, пить вино и курить.

По условиям пари общаться с внешним миром он мог только молча, через специально устроенное маленькое окно. Всё необходимое — книги, ноты, вино и прочее — он мог заказывать записками и получать в любом количестве, но исключительно через это окно.

Договор предусматривал все подробности и мелочи, делавшие заключение строго одиночным, и обязывал юриста пробыть в нём ровно пятнадцать лет: с двенадцати часов 14 ноября 1870 года до двенадцати часов 14 ноября 1885 года.

Малейшая попытка юриста нарушить условия, даже за две минуты до окончания срока, освобождала банкира от обязанности заплатить ему два миллиона.

В первый год заключения юрист, насколько можно было судить по коротким запискам, сильно страдал от одиночества и скуки. Из флигеля и днём и ночью постоянно доносились звуки рояля. От вина и табака он отказался.

Вино, писал он, возбуждает желания, а желания — главные враги узника; к тому же нет ничего скучнее, чем пить хорошее вино и никого не видеть. Табак же портит воздух в комнате.

В первый год юристу посылали главным образом лёгкое чтение: романы со сложными любовными интригами, детективные и фантастические рассказы, комедии и тому подобное.

На второй год музыка во флигеле смолкла, и в записках юрист просил только классиков. На пятый год музыка зазвучала снова, а узник попросил вина.

Те, кто наблюдал за ним через окошко, рассказывали, что весь этот год он только ел, пил и лежал на постели, часто зевал и сердито разговаривал сам с собой. Книг он не читал.

Иногда по ночам он садился писать, писал подолгу, а под утро разрывал всё написанное на клочки. Не раз слышали, как он плакал.

Во второй половине шестого года узник усердно занялся языками, философией и историей. Он так жадно взялся за эти науки, что банкир едва успевал выписывать для него книги. За четыре года по его просьбе было заказано около шестисот томов.

В разгар этого увлечения банкир получил от своего узника такое письмо:

«Дорогой мой тюремщик! Я пишу вам эти строки на шести языках. Покажите их знающим людям. Пусть прочтут. Если они не найдут ни одной ошибки, то умоляю вас приказать выстрелить в саду из ружья. Этот выстрел сообщит мне, что мои усилия не пропали даром. Гении всех веков и народов говорят на разных языках, но во всех них горит одно и то же пламя. О, если бы вы знали, какое неземное счастье испытывает теперь моя душа оттого, что я способен их понимать!»

Желание узника исполнили. Банкир приказал дважды выстрелить в саду.

После десятого года юрист неподвижно сидел за столом и читал одно лишь Евангелие. Банкиру казалось странным, что человек, за четыре года одолевший шестьсот сложных томов, потратил почти год на одну понятную и небольшую книгу. После Евангелия он перешёл к истории религий и богословию.

В последние два года заточения узник читал необыкновенно много и совершенно бессистемно. То он занимался естественными науками, то требовал Байрона или Шекспира.

В иных записках он просил одновременно прислать учебник химии, руководство по медицине, роман и какой-нибудь философский или богословский трактат.

Он читал так, словно плыл в море среди обломков корабля и, пытаясь спасти жизнь, жадно хватался то за один обломок, то за другой!